Гражданские коммуникации   


ДИАЛОГ КАК ОСНОВА ИНФОРМАЦИОННОГО ПОРЯДКА В ЖУРНАЛИСТИКЕ ОТКРЫТОГО ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА

Евгений ПРОХОРОВ, профессор факультета журналистики МГУ

Еще в середине 90–х гг. в "Договоре об общественном согласии" было записана норма, согласно которой в жизни российского общества проблемы должны разрешаться "в режиме диалога". Это принципиально важное положение прямо связано с переходом на новую парадигму функционирования общества, причем новая парадигма функционирования общества – перспектива не только России, но и всего мира. События последнего времени отчетливо указывают на это. Без понимания, что именно на путях диалога надо искать решения сложных проблем в отношениях между социальными силами и группами, между регионами и странами, между цивилизациями и культурами, человеческому сообществу грозят многие опасности, порой и смертельные. Однако стоит обратить внимание на два обстоятельства. Первое: участившееся употребления понятия "диалог" редко выходит за рамки давно известных форм "интервью", "обмена мнениями", "дискуссии", "полемики" и др., тогда как точное значение понятия "диалог" сложнее и богаче, а подлинно "диалогические отношения" строятся иначе. Второе: "диалог" невозможно понять и реализовать без ясного понимания его места в структуре "информационного порядка" журналистской деятельности в сфере информационного обеспечения демократии.

При этом понятие "информация" и практика "информирования" должны рассматриваться в точном современном научном значении слова. На это косвенно указывает и латинское "informatio", означающее не только "сообщение", но и "приведение в порядок". Информирование представляет собой всестороннюю ориентацию аудитории в действительности, и информацией является не только сообщение о фактах, но и их комментирование, выражение позиций и точек зрения, исторические и прогностические суждения, проповедь желаемого будущего и путей его достижения. Причем носителем информации является не только текст, но и изобразительный ряд, место на странице газеты (в программе), шрифт, интонация и т.д.

Идея "порядка" в массово–информационной деятельности заботила журналистскую общественность едва ли не всегда. Одним из первых документов непреходящего значения, принятых ООН вскоре после ее создания, была Всеобщая декларация прав человека (1948 г.). Широкий спектр закрепленных Декларацией прав и свобод (в том числе право на свободу убеждений и на свободное выражение их, на свободу искать, получать и распространять информацию, на участие в управлении своей страной непосредственно или через выборных представителей) увенчивается ст.28, провозглашающей: "Каждый человек имеет право на социальный и международный порядок, при котором права и свободы, изложенные в настоящей Декларации, могут быть полностью осуществлены". Конечно, положения Декларации применительно к "порядку" в массово – информационной сфере нуждаются в широкой концептуальной разработке и системном закреплении в государственных актах и нормах саморегулирования журналистского сообщества. Однако, можно ли сказать, что концепция "информационного порядка" создана и ее положения легли в основу системно разработанных нормативных документов?

С точки зрения даже предварительных, чисто интуитивных представлений об "информационном порядке" в СМИ, представляется, что и в научно – теоретической сфере (журналистская деонтология), и в нормотворческой практике (законодательство, этические кодексы, хартии поведения и т.д.) существует множество белых пятен, недоработок, даже очевидных противоречий. Ведь именно об этом свидетельствует неутихающие острые споры. В глобальных масштабах завершающегося столетия это наиболее ярко выявилось в противостоянии концепций "нового международного информационного порядка" и "права на информацию (коммуникацию)", которое так и не закончилось сколько–нибудь общеприемлемым итогом. В новых же условиях глобальных цивилизационных сдвигов давняя проблема разработки концепции "информационного порядка" с неизбежностью возникает вновь и требует отвечающих новым условиям характеристик.

При этом утверждение в журналистской среде норм "информационного порядка" не противоречит концепции "свободы прессы". Наоборот, они взаимодействуют на основе принципа дополнительности. Вопрос только в том, какая концепция свободы принимается за основу. По–видимому, не надо доказывать, что общепризнаваемой является концепция "ответственной свободы", хотя существуют, а в тех или иных условиях реализуются и другие – "полной" и "авторитарной". Разработка концепции "информационного порядка" приведет к решению трудного вопроса, каковы обязанности прессы как института public service, за что можно и должно требовать ответа, осуждать и/или одобрять действия журналистов. Характер и мера ответственности прямо зависит от характера и меры реализации "информационного порядка".

И в русском, и в английском языках понятие "порядок" многозначно. Но очевидны два главных значения. "Порядок" ("order") – это, с одной стороны, "оптимальная организованность" некой системы, а, с другой, "строгая регламентация правил деятельности". И то, и другое значения не только имеют отношение к СМИ, но и крайне важны – если наполнить их строгим содержанием, четко скоррелированным со специфическими свойствами формирующегося общества ХХ1 века, которое все чаще вслед за К. Поппером и Дж. Соросом называют "открытым" в силу его способности к самосовершенствованию на основе принятых гуманистических ориентиров.

Если выбирать характеристики основных природных черт "открытого общества" из множества предлагаемых, то, представляется, надо выделить три. Это, во–первых, общество демократическое, во–вторых, гуманистическое, в–третьих, информационное. Каждая составляющая этой триады находится в центре внимания специалистов и день ото дня получает все более глубокую и развернутую концептуальную разработку, и по имеющимся современным работам или даже по интуитивным представлениям ясно, что именно на базе содержания (пусть неодинакового для разных исследователей СМИ) этих трех перекрещивающихся характеристик общества можно пытаться выстраивать основные требования к "порядку" в состоянии системы СМИ и к нормам функционирования свободной журналистики, признающей свою ответственность перед обществом.

При этом очевидно, что начинать надо с системы норм деятельности СМИ, способствующих устойчивому функционированию и развитию "открытого общества" и лишь затем на базе ясного представления о нормах формировать представление о системе СМИ, обеспечивающей их оптимальную реализацию.

Фундаментальной основой информационного порядка оказывается соблюдение требования информационного обеспечения демократии на гуманистической базе. Разумеется, все три составляющих этой "формулы" требуют расшифровки.

"Открытое общество" по определению – общество полной демократии (делиберативной, пвартиципарной, диалоговой). А это значит, что решения электоратом принимаются обдуманно и рационально, на основе обсуждения в поисках наилучшего решения и что кто бы ни победил на выборах, интересы "проигравшего" меньшинства (меньшинство – это ведь тоже народ) должны быть учитываемы в принимаемых решениях. И распространяется "полная" демократия на все сферы жизни – не только на высокую сферу формирования политических решений парламента и правительства, но и на все другие сферы жизни (демократия в экономике, культуре, социальной и всех иных сферах жизни). Наконец, "полная" демократия – это и всесторонняя реализация возможностей непосредственного, внепарламентского участия народа в делах государства через личную инициативу и институты гражданского общества. Такое в`идение демократии журналистами предполагает и максимальное развертывание возможностей СМИ как "четвертой власти" в подлинном и полном смысле как внепарламентской трибуны и института непосредственной демократии. Ведь активное "вмешательство" СМИ в жизнь массового сознания и прежде всего такого его составляющего как общественное мнение есть форма отправления функций непосредственной демократии (влияние на принятие решений структурами власти) и прямое влияние на результаты выборов на всех уровнях.

Но если это еще более или менее ясно и не требует дополнительных разъяснений, то стоит приглядеться к "полной" демократии как реализации принципа "один человек – один голос" во всех областях жизни и во всех формах его реализации.

Дело в том, что глубоко демократический теоретически, в практической реализации этот принцип дает, мягко сказать, "сбои". Не случайно же Черчилль говорил, что демократия плохая система, хотя лучшей не придумано. Ведь формальное равенство голосующих скрывает часто вопиющую неадекватность "содержания голосов". Если голоса можно купить, если выборы могут состояться при любом количестве явившихся – это "полная" демократия? И самое главное – одно дело голос человека, глубоко осознавшего действительность, траекторию развития общества и свои реальные нужды (и, соответственно, сделавшего адекватный выбор). И совсем другое дело голос человека, плохо ориентированного вообще, да к тому же еще и подвергнутого во время избирательной кампании манипулятивной обработке. Следовательно, важнейшим условием "полной" демократии является наличие критической массы "адекватных граждан", что следствием своим имеет образование общественности (этот круг проблем обсуждался в четвертом очерке).

Однако принципиальная ("стратегическая) сформированность "адекватного гражданина" и общественности в целом еще недостаточна для конкретной сиюминутной ("оперативной") включенности в жизнь современности. Ту нужна широкая и всесторонняя информированность человека–гражданина, homo politicus или, по терминологии Аристотеля, zoon politikon.

Журналистике как важнейшему инструменту информационного обеспечения демократии природой ее предуказано предпринимать постоянные усилия по достижению максимальной информированности граждан. Тут дело не в большом объеме получаемой аудиторией информации. И даже не в субъективном ощущении полной удовлетворенности ею. Все это очень важно. Не случайно же в документах ООН констатируется, что "свобода информации является основным правом человека и представляет собой критерий всех видов свободы". Ведь это значит, что от меры информированности зависит мера свободы поведения человека на каждом шагу его жизни. А это куда как серьезно.

В жизнь понятие "информированность" входит медленно, с трудом, частично и в не очень строгой интерпретации. Ни в Конституции, ни в Законе о СМИ понятие не употребляется вовсе. По Закону "граждане имеют право на оперативное получение через средства массовой информации достоверных сведений о деятельности государственных органов и организаций, общественных объединений, их должностных лиц" (ст.38). Очевидна неопределенность содержания этого "права", да к тому же никаких обязанностей СМИ перед гражданами Закон не определяет. Некоторые уточнения содержит Указ Президент РФ "О дополнительных гарантиях права граждан на информацию"(199З г.), в котором декларировано, что "право на информацию является одним из фундаментальных прав человека" и что деятельность государственных и общественных институций "осуществляется на принципах информационной открытости", которые должны осуществляться через доступность для граждан информации, представляющей общественный интерес и в осуществлении контроля граждан за деятельностью этих институций. Но легко обнаружить, что гарантий права граждан на информацию и обязанностей СМИ обеспечить реализацию этого права нет. И лишь в Законе "О праве на информацию" (принят в первом чтении и на СМИ – nota bene! – не распространяется) среди основных принципов его реализации называется "информированность граждан о деятельности органов и организаций", обязанных сообщать известные им сведения, если информация "может предотвратить угрозу жизни и здоровью гражданина", "если требуется пресечь сообщение недостоверной информации" и, наконец, "если она имеет или может иметь общественно значимый характер". Эти перечислительные характеристики информированности также недостаточны, но, впрочем, стоит оценить по достоинству начавшееся движение в законодательстве. Вместе с тем, ясно, что их надо развертывать применительно к разным сторонам жизни общества, в связи с особенностями массового сознания различных социальных групп и т.д.

И в международных документах – решениях Европейского суда по правам человека и в документах ПАСЕ формулировки таковы, что трактовки их могу быть разными. Например: не только журналисты могут распространять информацию и идеи, но и "the public also has a right to receive them", что расшифровывается как "the public also has the right to be informed" (См.: Решения Европейского суда по правам человека, М.,1998,с.4; изложение см.в: Media and Democracy, p.48–49). Рядом с этим – выражение "fully informed" (Там же, р.11.). В интерпретирующем переводе на русский это звучит так: "Суд указал, что статья 10 на только гарантирует свободу информировать общество, но также право общественности быть должным образом информированной" (Законодательство о средствах массовой информации: учебно–практические материалы.М.,1999, с.39, 40) . А ПАСЕ признала, что "парламентская демократия может адекватно функционировать, только если весь народ и его выборные представители полностью информированы" . Но что означают слова "полностью" и "должным образом" информированными? А кроме того опять–таки для СМИ не фиксируется нормативная обязанность добиваться информированности граждан даже в таком неопределенном смысле. Только "доброе пожелание"? Скорее всего именно так и обстоит дело. Не случайно же Ги Эрме видит важность информированности (не давая ее четкой характеристики), но умалчивает о ее источниках, говоря только, что одна из основ гражданственности – "простое желание быть информированным о злободневных проблемах" (Эрме Ги. Ук.соч., с.156 ). Но разве одного желания граждан достаточно?

Видный теоретик демократии Й.Шумпетер не пользуется понятием "информированность, но признает, что истинная демократия осуществима, если "у "народа" есть определенное и рациональное мнение по каждому отдельному вопросу", хотя и констатирует, что избирателям присуще "ограниченное чувство реальности", "ограниченное чувство ответственности" и, как результат, соответственно, "отсутствие определенной воли". Исходя их необходимости осознанной воли, исследователь убежден, что "она должна быть чем–то большим, чем неопределенным набором неких импульсов, возникающих на почве заданных лозунгов и неправильных впечатлений". Полагая, что СМИ не помогают формированию осознанной воли, Й.Шумпетер надеется на наличие у самих избирателей "способности наблюдать и правильно интерпретировать факты, доступные всем, и критически собирать информацию, связанную с фактами необщедоступными. Наконец, из <...> проверенных фактов необходимо будет в соответствии с правилами логики сделать ясный и скорый вывод" Но разве не очевидно, что без участия СМИ это практически недостижимо. Не случайно же замечание: "Информации много, и она легко доступна. Но это ничего не меняет, и не стоит этому удивляться" (Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия. М.,1995, с.336,345,346,354 ) .

В этой связи возникает органически связанный с проблемой информированности вопрос о трактовке понятия "свобода информации" и практического использования ею разными субъектами общественной жизни. Свобода информационной деятельности, провозглашенной и защищаемой законодательством, – это не только свобода для СМИ. Односторонность такого понимания приводит к выводу, что "свободы прессы недостаточно для действительной демократии", если журналистика преследует свои собственные, связанные с их "частной" позицией, а не общественные цели, определяемые требованием достижения информированности. Ведь в таком случае на граждан ложится непосильная задача "уметь пользоваться этой информацией" и "поэтому каждому следует знать, как из потока сообщений, передаваемых средствами массовой информации, извлекать действительно важные новости" (Гражданское участие.М.,1997,с.85 ). Большая часть аудитории такими аналитическими, креативными и систематизирующими возможностями не обладает.

И в российской "литературе вопроса" разработка проблемы информированности недостаточно строга, и сам термин употребляется чаще всего не слишком определенно. К сожалению, идеи Гегеля об органичности для гражданского общества принципов "публичности" и "всеобщей осведомленности" не получили и в наше время строгого развития как важнейшей составляющей "социального капитала", хотя в общем виде констатируется, что серьезным фактором, препятствующим развитию, является "недостаточная информированность населения о положении дел в стране и стратегии выхода из кризиса" (Зобов Р.А. ,Келасьев В.Н. Мифы российского сознания и пути достижения общественного согласия. СПб., 1995,с.5 ). Разумеется, при этом исходят из того, что "гражданское общество, –замечает Н.Беляева, – это в первую очередь общество грамотное, информированное, активное. Граждане должны понимать, что происходит, чтобы осознавать себя как общество и осознавать свои проблемы как общественные" (Региональная пресса России и структура гражданского общества: сотрудничество во имя развития. М.,1999, с.37 ).

Так что же такое "информированность"? К ее пониманию приближает определение, данное Г.Г.Феоктистовым: "Информированность субъекта подразумевает возможность получения им необходимой информации, ее переработки в заданный промежуток времени, классификации, осмысления с целью выработки стратегических и тактических мотиваций и определения конкретных проявлений реализации принимаемых решений" (Феоктистов Г.Г. Информационная безопасность общества // Социально–политический журнал, 1996, N 5,с.211 ). Однако возникают и вопросы: Разве возможность получать информацию создает информированность? Разве можно возлагать все задачи по переработке исходной информации на субъекта? Разве этот субъект способен сам определить стратегические и тактические мотивации и пути реализации принятых решений? Разве допустимо умалчивать о роли в процессе информирования и достижения информированности "внешние" действующие силы, прежде всего СМИ?

Разумеется, информированность предполагает широкую осведомленность по всему спектру вопросов общественной жизни. Знакомство с разными точками зрения тоже. И стремление разобраться в них. Но этого все–таки недостаточно, и такая "информированность" формальна. Содержательно же информированность определяется тем, насколько гражданин обеспечен необходимой и достаточной информацией (описывающей факты и закономерности жизни, оценивающей их на фоне представлений о "желаемом будущем" и утверждающей пути и нормы его достижения) и тем самым надежно гарантирующей ему принятие верного решения в любой сфере – от покупки товара до выбора президента. А для этого необходимо добиться ясного понимания каждым своих подлинных потребностей и целей, притом в соотнесении их с нуждами других, обсуждения альтернатив и принятия сознательного решения, в котором максимально гармонизировано общее, особенное и единичное во имя достижения общего блага.

Вопрос в том, как этого добиться. Усилий самого человека мало. Нужны "внешние" силы.

Разумеется, информированность граждан не возникает как deus ex machina – "свыше" и без усилий. Именно информированность граждан – постоянная и неотменимая забота СМИ (и прежде всего СМИ, хотя важны усилия и других средств информирования и самоориентации). Это центр приложения сил журналистики, и всё в журналистике критерием своим имеет достижение и, затем, повышение уровня достигнутой информированности. Притом в связи с тем, что содержательная сторона информированности разных слоев в связи с особенностями их положения в обществе и характера сознания не может не иметь существенных специфических отличий, информированности подчинено и структурирование системы СМИ, и типологические особенности каждого из каналов массовой информации, и деятельность каждого журналиста во все ее сторонах и шагах. К сожалению, в "ясном поле сознания" журналистов представления об этом "ultima ratio" профессии заслонено множеством других забот, мнений, концепций.

Например, теоретическая идея и практические средства "доступа к информации", за что так справедливо и настойчиво борются журналисты, разве осознается ими в свете требований информированности аудитории? А если осознается, то "каким номером" – первым? пятым? десятым? Между тем, стоит отметить, что и борьба за расширение доступа к информации и, соответственно, за ограничение его ведется без "предъявления" почти неосознаваемого сторонами спора главного критерия. А им как раз и является достижение информированности аудитории – и это неопровержимый argumentum ad rem, по сути дела. Именно этому критерию должна подчиняться – и беспрекословно – мера "прозрачности", транспарентности жизнедеятельности и социальных институтов, и личности (при соблюдении охраняемой законом тайн). Причем чем выше официальный статус лица, тем большая "прозрачность" должна быть обеспечена. И действительно демократические убеждения, определяющие настроенность на достижение информированности общества, "носителей" и "просителей" информации подскажут эффективные оптимальные решения даже в тех случаях, когда закон не задает четких нормативов поведения.

В России проблема доступа к информации, открытости, прозрачности, транспарентности социальных институтов (прежде всего государственных) еще в XIX в. проявилась как борьба за гласность в жизни общества. Для В.И.Даля термин имел значение "известность" "оглашение", "огласка" и стоит в родстве со словами "глашатай" и "гласный" (член думы с правом голоса). Иногда "гласность" используется как синоним "свободы слова и печати" (что явно просматривается в деятельности "Фонда защиты гласности", созданного А.К.Симоновым и функционирующего уже более десятилетия). Однако все же основное значение – это именно открытость и обязанность "огласки" решений и действий властных структур и других социальных институтов. Не случайно наряду с разработкой закона о печати выдвигалась идея и были сделаны наметки закона о гласности (См.: Гласность. Мнения, поиски, политика (сост. Ю.М.Батурин). М.,1989).

Гласность в деятельности социальных институтов дает возможность журналистам получать необходимый материал для реализации права на свободу информационной деятельности, чтобы быть общественными "глашатаями" и тем самым обеспечивать массы необходимой и достаточной информацией, необходимой для полнокровного участия в жизни общества.

Так что гласность деятельности социальных институтов и доступность информации для журналистов во имя информированности аудитории – еще одна важная черта информационного порядка в обществе. Не случайно после дискуссии по этому поводу в европейских структурах не раз принимались документы ("Рекомендации") по вопросам доступа к информации и возникла идея создания Конвенции о праве доступа к информации.

Следующим важнейшим условием информированности является развитой плюрализм позиций, взглядов, представлений о "желаемом будущем" и путях к нему.

Но у плюрализма были и есть явные и скрытые противники. Р.Арон перечисляет: это традиционалисты, это привелигированные (экономические и политические) слои и силы, это идеологи монистического толка, это "утописты", мечтающие о монолитном обществе – корпорации...( Арон Р. Ук.соч.,с.160–161 ) Все они основываются на примате неустранимости борьбы, выход из которой – победа одной из сил, позиция которой представляется единственно верной. Отсюда их приговор: "Цель плюралистов – раскол!" (Кожаров А. Монизм и плюрализм в идеологии и политике. М.,1976,с.149 ). "Именно в возведении вражды в статус онтологической характеристики бытия заложены <...> отрицание возможности внутриполитического плюрализма, оправдание авторитарной политической власти и тоталитарного господства" (Политический плюрализм. История и современность. СПб., 1992,с.72 ). Дж.Ст.Милль выстроил такую цепочку: если запрещаешь чужую мысль, значит, считаешь свою истинной – но запрещаемая может содержать в себе хотя бы крупицы истины – и если ее не обсуждать, то она может стать запрещаемой догмой – тогда она, запретная, "подпольно" влияет на человеческую мысль и поведение. Так образуются две догмы – "своя" и "чужая", а это недопустимо для нормального бытия мысли. Поэтому гуманистическая этика предполагает необходимость плюрализма.

Но в наши дни сама идея плюрализма не только не вызывает возражений у журналистов, но, наоборот, что называется, "греет им душу" Однако стоит задаться вопросом – почему прежде всего? Чтобы, не боясь преследований, заявить свой партикуляристский взгляд на действительность, "протолкнуть" свою идею и убедить в ее верности аудиторию ("своё" тут – и личное мнение, и направление редакции, и позиция владельца). Кто будет возражать против отстаивания частных (партикуляристских) позиций? Но доведенный до логического конца партикуляризм – противник действительного плюрализма и содержит в себе зародыш авторитаризма. Поэтому следует прямо и жестко заявить: требуются существенные добавления и даже – иная логика обоснования необходимости плюрализма, что должно серьезно изменить и понимание его смысла и способов реализации.

Термин "плюрализм" (наряду с термином "дуализм") введен в оборот немецким философом Х. Вольфом в 1712 г., и в результате в учено–философском лексиконе возникла триада: монизм – дуализм – плюрализм. Монизм исходил из идеи существования первоосновы и необходимости выведения всего многообразия явлений из единой субстанции (или сведения к ней), дуализм – из наличия двух основ (например, материального и идеального; субъекта и объекта), а плюрализм – из представления о множественности начал и видов бытия. В частности, по Лейбницу ("Монадология", 1720), метафизический мир состоит из множества духовно деятельных субстанций – монад, находящихся в отношениях предустановленной гармонии; в физическом мире это проявляется как множество взаимоувязанных феноменов (материя, пространство, время, масса, движение, причинность...). Но если в применительно к учено–философской сфере плюрализм часто скрывает эклектизм подходов, иное дело в общественно–политической жизни.

В сферу общественной жизни термин "плюрализм" интерполирован в 1787 г. Дж.Медисоном, хотя некоторые подходы к идее плюрализма просматриваются уже в XVI в. у Ж.Бодена, а затем у Ламетри в "Опыте о свободе высказывания мнений", у Гельвеция и других просветителей. С развитием демократии в европейских странах XVIII–XIX–XX столетий плюрализм стал одной из основ общественной жизни, проявляясь в самых разных ее сферах, в том числе неизбежно и в журналистике.

Фундаментальная основа плюрализма – многообразие и сложность социальной структуры общества, разделенного на множество групп (классовых, этнических, региональных, профессиональных, половозрастных, конфессиональных и мн.др.). Часто он приобретает форму дуализма, когда происходит резкая поляризация в обществе (феодалы – крестьяне; "третье сословие" – дворяне и духовенство; капиталисты – рабочие; Запад – Восток; христианство – мусульманство; "золотой миллиард" Западной Европы и Северной Америки – народы слаборазвитых стран...). Но при этом очевидно, что и социальный плюрализм, и социальный дуализм возможны только в рамках социального монизма – единого человечества. Сложная социально–плюралистическая структура современного общества и его противоречия – неизбежность развития, результат закономерной социальной дифференциации. Можно ли представить себе хотя бы возможность "ликвидации" какой–то составляющей – класса или этноса, конфессии или профессии, женщин или стариков? Бывали попытки, но они ни к чему хорошему не приводили, были и антигуманны, и бессмысленны. Человеческое "разноцветье" необходимо и, более того, плодотворно; правда, только в условиях мирного сосуществования, честного добрососедства, солидарности и взаимопомощи, равноправного сотрудничества в перспективе установления нового мирового порядка на основе гуманистических принципов устойчивого развития человеческого общества, что требует преодоления социально–группового эгоизма, партикуляризма стремления к автаркии, сохранению преимуществ, политическому, экономическому, национальному и иным видам социального господства.

Социальный плюрализм неизбежно и закономерно порождает множественность разнообразных, отвечающих природе каждой из составляющих общество "особости", потребностей, интересов, стремлений, идеалов и, соответственно, отношений к другим частям человечества. И желание их защитить, отстоять, реализовать. Но опять–таки нельзя не видеть, что защищать и реализовывать особые потребности и интересы неизбежно приходится в рамках всего общества. Победа или хотя бы преобладание одних интересов и стремлений над другими неизбежно порождает сопротивление, стремление сначала к уравнению, а потом и возвышению интересов и стремлений подавленных групп. И каждая стремится доказать, что именно ее нужды наилучшим образом выражают интересы всего общества.

А этому служит третье проявление плюрализма – духовно–идеологическое. От имени каждой социальной общности выступают идейные лидеры с концепциями, в которых связанные с особенностями места общности в структуре обществе потребности, интересы, стремления, идеалы приобретают более или менее строго эксплицированные формы идеологического вида. Идеология как форма осознания реальности с точки зрения определенной социальной общности включает представление об идеальном состоянии общественного устройства (экономического, юридико–политического, социального, культурного и проч.) и, соответственно, – его внутренних закономерностях; оценки, затем, с высоты идеала реалий конкретных областей жизни; наконец, определение норм, способов, методов достижения желаемого для этой общности положения вещей. Идеологических концепций существует огромное множество, плюрализм в идейной сфере чрезвычайно широк. Идеологический плюрализм связан не только с социальной неоднородностью общества и разнообразием интересов, но также и с гносеологическими причинами – трудностями в осознании и точном выражении представляемых интересов. А также и с борьбой за привлечение на сторону той или иной концепции наибольшего числа людей. В принципе это и неизбежный, и продуктивный результат социального плюрализма и "перевода" его на язык идей. "Огромное разнообразие взглядов, – писал в трактате "Об уме" еще Гельвеций, – есть результат личного интереса, видоизменяющегося в зависимости от наших нужд, наших страстей, наклонностей нашего ума и условий нашей жизни, сочетающихся на тысячи ладов в разнообразных кругах общества" (Гельвеций К.А. О человеке... М.,1938,с.56 ). А противостояние идеологий, их столкновение, конкуренция, а если говорить обобщенно, оппозиционирование – свидетельство развития через борьбу противоречивых тенденций. Правда, если исключить из рассмотрения ( и даже запретить) крайние экстремистские (и легко опровергаемые) взгляды; если все остальные – выражающие реальные нужды различных слоев общества – признавать как равно допустимые на общественной арене public sphere; если их носители и представители видят взаимодополнительность центробежных и центростремительных тенденций, то есть настроены на fair play.

Только при этих условиях. Ведь не безосновательны были утверждения, что в буржуазном обществе возможности разных слоев и сил бывали далеко не одинаковы, и плюрализм часто оказывался лишь видимостью осуществления подлинной демократии. При развитости гражданского общества и закреплении прав всех граждан (тем более "адекватных") ситуация меняется. Поэтому устранять надо не плюрализм, а неравноправие. Тогда плюрализм – благо.

Следовательно, надо "научиться жить в альтернативном мире, в котором всё необходимо принимать таким, как оно есть, независимо от симпатий и антипатий. Тогда все партии, различного рода учения, течения, должны восприниматься как точки зрения тех или иных авторов, которые зачастую абсолютизируют отдельные положения и моменты, даже не отдавая себе в этом отчета. Задача же мыслящего человека в таком альтернативном мире заключается в том, чтобы попытаться найти моменты общности и взаимосвязи, дополнительности" (ЗобовР.А., Келасьев В.Н. Ук.соч., с.33 ).

Анализ внутреннего содержания плюралистических концепций приводит к выделению трех его основных типов. Первый: "альтернативно – безальтернативный", когда допускается существование других взглядов, но признаются неверными и должны быть "побеждены" (в крайнем варианте – вплоть до устранения оппонента). Второй: "альтернативно – слабоальтернативный", когда признается наличие верных идей оппонента, но они должны быть включены как частность в единственно верный взгляд на вещи, что ничего существенного в нем не меняет. Третий: "равноправноальтернативный", когда открытое сопоставление идей приводит к возникновению того иди иного общего решения (консенсуса, компромисса, паллиатива, передачи в "рабочую группу" для дальнейшего обсуждения...). Первые два названы "номинационным" плюрализмом, а третий "сущностным" (Дука А.В. О плюралистических тенденциях в посттоталитарном обществе // Политический плюрализм, СПб.,1992,с.51 ).

При этом "сущностный" плюрализм в демократическом обществе оптимален тогда, когда наряду со "структурным" плюрализмом (наличием такого множества СМИ, которые представляют весь спектр позиций по всему пространству проблемно–тематических направлений) активно проявляется "внутренний" – представленность разных взглядов и их обсуждение в каждом СМИ, чтобы аудитория его могла составить себе более или менее полную картину имеющихся точек зрения с комментарием с позиций выбранного аудиторией (часто единственного для нее) СМИ.

И не случайно в книге "Pluralismus" ему дана такая краткая общая характеристика: это "согласие содержательного несоответствия, причем этот конфликт разрешается в соответствии с правилами политической корректности" (Pluralismus. Koln,1983, S.237 ). Сложно, но справедливо.

В связи с этим принято отличать плюрализм от плюральности, которая предполагает автаркию отдельных сил и борьбу каждой "до победы". По характеристике П.Гречко, "атмосфера плюральности, или атомизированного плюрализма, поощряет фрондерское "умножение сущностей", любую экстравагантность, эпатаж, даже девиантность". Стоит добавить к этому перечню еще и политический волюнтаризм, психологический нонконформизм, поведенческую анархичность. Плюральность непродуктивна. Плюрализм же продуктивен, так как благодаря ему выявляется разнообразие точек зрения и расширяются рациональные возможности выбора позиции и движения к продуктивным решениям. И поэтому требует поощрения и даже стимулирования. По мнению К.Х.Момджяна, "плюральность, лишенная плюрализма, означает, что внешнее давление препятствует реальным социальным группам превратиться из групп "в себе" в группы "для себя", то есть выражать свои интересы и практически их отстаивать. Дополнение плюральности плюрализмом означает, что содержание приобрело адекватную ему форму" (Социалистический плюрализм: вопросы теории и практики. М.,1989, с.39 ).

"Грубая" плюральность содержит в себе грозные опасности, так как ведет по дороге авторитарной дискретности. "Достигнув критической плотности, вернее – рассредоточенности, выйдя из всяких берегов, разнообразие обретает центробежную силу, начинает рвать ткань общественной жизни людей, расшатывать и деформировать основы самого человеческого общежития". Развитие этой мысли неизбежно приводит к требованию двигаться от плюрализма к монистическим подходам. Опасности в бездумном развертывании плюралистического (плюрального) многообразия "требуют большей обязательности, даже жесткости в следовании общечеловеческим ценностям". Но при этом "общечеловеческие ценности, на которых может основываться человеческая коммуникация в рамках плюрализма, сами должны быть плюралистическими", но притом не приходящими извне, а прорастающими их "точек роста" взаимопонимания и согласия "в процессе сущностно плюралистической активности людей" (Гречко П. Подводные рифы плюрализма // Свободная мысль, 1997, N 5,с.65–71 ). А единственно возможная база для такой "человеческой коммуникации в рамках плюрализма" – гуманистическая позиция (кстати, стоит напомнить, что гуманизм – вовсе не "монолитная" концепция, поскольку в его рамках возможен и необходим некий "умеренный плюрализм" разных "гуманизмов" при едином векторе движения к достижению человечности подходов и решений).

Человечество начало движение по этому пути; в одних странах ушли чуть дальше, в других поотстали, а в третьих и вовсе откладывают выход на трассу плюрализма. Не слишком комфортно чувствует себя плюрализм и в России. "Объявленный" в начале горбачевской перестройки, идейно–политический плюрализм проявился прежде всего именно в журналистике. И, конечно, поначалу в "грубых" формах – без четкого разделения фактов и мнений при вольности интерпретаций и малоконструктивном оппонировании "наотмашь". И сразу у многих, особенно у не привыкших жить в условиях разномыслия, вызвал реакцию отторжения и стремление всячески ограничить "вольность" журналистского высказывания. Название статьи П.Гутионтова "Журналист за решеткой плюрализма" достаточно показательно. Разумеется, он поддерживает прежде всего право журналиста на свое мнение и резко критикует стремящихся его ограничить. Но и для журналистов у него находятся слова осуждения или, точнее, остужения. Сама ситуация, о которой писал П.Гутионтов в 1990 г., вероятно, требует более точных оценок с высоты времени по прошествии десятилетия, но подход его верен. "Например, мне активно не нравится то, что пишет о процессах, происходящих на Западной Украине, собственный корреспондент "Правды" В.Дрозд. Я вижу его тенденциозность и опять же вольное обращение с фактами. Меня, если хотите, это возмущает. Но я никак не готов поддержать и кампанию, развернутую во Львове против неугодного журналиста: вот уже и областной Совет обсуждает, а не ликвидировать ли вообще корпункт "Правды", не выставить ли за пределы области собкора? Далеко так зайдем, уважаемые. Не согласны, обижены, оскорблены – да обратитесь в суд, который в соответствии с Законом о печати только и может карать и миловать. Любой другой путь неизбежно приведет к силовому подавлению несогласных с господствующей точкой зрения, а в результате – к произволу, смысл которого не меняется от его "демократической" ли, партийно–аппаратной ли окраски. И неужели этого не понимает Вячеслав Черновил, председатель Львовского облсовета, человек, совсем, кажется, недавно сам испытавший на себе прелести идеологического диктата?" (Известия, 1990, 8 окт. ).

Многое ли изменилось за десятилетие? И хорошо ли освоены журналистами нормативы не плюральности (тут как раз "все в порядке"), а именно плюрализма?

Разве его смысл не в представлении "на суд публики" на основании достоверных и строго подобранных фактов всего разнообразия взглядов и позиций, чтобы именно аудитория выбрала наиболее верный и соответствующий ее интересам подход к решению очередной жизненной проблемы? "Норма" для журналистики – не проведение своей точки зрения "во что бы то ни стало" (и уж тем более не манипулятивными средствами), а "спокойное" и полное представление ее, притом в обязательном сопоставлении с другими, в расчете на осмысление ее аудиторией. И не столь редкое стремление СМИ "отсечь" свою аудиторию (в условиях, когда аудитория обращается к очень ограниченному набору источников информации) – это, – хотят того и думают ли так журналисты, – борьба и против плюрализма с его внутренними потенциями познакомить всех со всеми в перспективе движения к лучшему взаимопониманию и сближения. И уж тем более это борьба против информированности аудитории. Ведь информированность и достигается через предоставление "всем" возможности разобраться во множестве (желательно "всех") позиций и предложений. А как называть противодействие, пусть пассивное, этому? Это не что иное, как пресловутая и много раз подвергнутая критике "борьба до победы", которая в наше время ведет только к обострению конфронтации разных социальных сил с непредсказуемыми результатами. Какое имеет отношение такого рода поведение СМИ к информационному обеспечению демократии?

Вроде бы давно отвергнут широко прокламировавшийся в избирательной кампании 1996 г. лозунг "голосуй сердцем!" (скрыто отрицавший идею разумного голосования хорошо информированным электоратом). Но вот избирательные кампании 19099–2000 гг. Снова показала, что информированность избирателей крайне недостаточна. Ведущий программы "Неделя" на ТВЦ В.Флярковский задавался вопросом, "в какой мере выбор людей был осознанны"". И в одном своем интервью отмечает: "Если вы заметили, программа "Неделя" отказалась от исследования и публикации политических рейтингов, мы заказывали социологам картину представлений о платформах претендентов. Представляется, какую пищу для комментариев мы получили, когда обнаружили, что представления о платформах лидеров ухудшалась по мере приближения к финалу гонки! Когда число избирателей, готовых голосовать за кандидата, вдвое–втрое превышала численность тех, кто считал его программу ясной и понятной! Опять, что ли, сердцем голосовали, а не мозгами?!". И продолжает абсолютно верной сентенцией: "Задача геббельсов на телевидении – обеспечить внушительную победу своему кандидату. Задача журналистов – помочь избирателям стать опытнее. Пусть голосуют, за кого хотят, но они должны знать, от кого чего ждать, должны научиться сомневаться. А лидеру нельзя позволять двигаться по триумфальному пути в сопровождении почетного эскорта журналистов. Он под конвоем должен двигаться <...>. Телехранителей" (Ульянова А. Тертый романтик // АиФ, 2000,N13,с.23 ). Между тем и контент–анализ предвыборных публикаций журналистов 16 газет показал, что б`ольшая часть их несет только фактические сведения, тогда как анализ, равно как обмен мнениями заметно уступает "чистому" информированию. О дискуссиях и диалоге и говорить не приходится.

Так что "пышно расцветший" у нас плюрализм (больше похожий все–таки на "плюральность") – чаще всего больше видимость, чем реальность заботы об информированности и, затем, демократии. Действительный плюрализм предполагает, как минимум, что все возможные точки зрения и позиции (в рамках Закона, разумеется) не только могут, но и должны быть представлены обществу, стать доступными самым различным слоям аудитории и подвергнуться всестороннему обсуждению в каждом из слоев аудитории (в соответствии с его потребностями, позициями, интересами) в поисках устраивающего ее оптимального решения. Без СМИ здесь не обойтись – необходим сравнительный анализ различных точек зрения, партийных позиций, предвыборных платформ и мониторинг их реализации. Но журналистика выполняет эту свою роль мало сказать недостаточно. Случайно ли А.Любимов так резок: "Мы, журналисты, распустили политиков, ну хоть кто–нибудь поинтересовался бы выполнением избирательного наказа вместо "Вы предпочитаете Большой театр или большой теннис?" Журналисты нужны для того, чтобы искать и нащупывать некий вектор общественного устройства. Формулировать рынок идей и то направление, куда мы идем" (АиФ, 2000, N 14,с.3 )

Как не трудно заметить, устраивать разные слои населения будут разные решения. Будь то вопрос о земле, приватизации, распределении благ, жилищно–коммунальной политике – обо всем жизненно важном. Поэтому неизбежным результатом практикуемого ныне плюрализма не может не быть еще одно негативное свойство – "расцвет" центробежных тенденций в массовом сознании. "Разномыслие" в обществе растет, и это порождает угрозу возникновения непонимания и потому конфликтов. То есть конечный итог нынешнего плюрализма, по видимости предельно демократичного, оказывается парадоксальным: вместо высокой информированности и достижения на этой базе согласия и обнаружение устраивающего по крайней мере большинство людей согласованного решения, плюрализм (точнее – плюральность) служит чуть ли не противоположным целям, раскалывая общество на группы разномыслящих.

В книге "Средства массовой информации и демократия" Дж.Кин пишет: "Именно благодаря своему плюрализму и отсутствию единого руководящего центра говорливое и разноцветное, подлинно демократическое гражданское общество не может достичь состояния единообразия. Его будет постоянно преследовать плохая координация, разногласия, скудость средств и открытые конфликты между составляющими его частями <...> Самодестабилизирующие начала делают демократическое общество удобным объектом для болезненных попыток устранить плюрализм и восстановить Порядок" (Кин Дж. Ук.соч.,с.130 ). Подобного рода предупреждения раздавались не раз. "Плюрализм является необходимым, однако не достаточным условием демократии" (Erlich S. Pluralism and off course. Oxford, 1982, p.244 ), – писал С.Эрлих. А.С.Пую продолжает: "Плюрализм не гарантирует принятие оптимальных решений", хотя "дает возможность усовершенствовать процесс принятия решений". Ответа на вопрос не дает и такая характеристика: "Плюрализм есть способ обеспечения консенсуса интересов" (Пую А.С. Концепция политического плюрализма. СПб., 1994,с.84,91 ). Но как именно?

Плюрализм часто мыслится и реализуется как плюральность. Результат – отсутствие "согласия содержательного несоответствия", потому что центробежные тенденции не уравновешены сильными центростремительными. А возможны ли это при плюрализме вообще? Или все, о чем говорят и Флярковский, и Любимов – всего лишь добрые пожелания? Или журналистам надо менять парадигму своего мышления и действования, придавая большее значение центростремительным тенденциям?

Как это ни покажется странным, исповедующие нынешние формы плюрализма на самом деле являются втайне сторонниками монизма, поскольку делят точки зрения на свою и неверные. Конечно – кто в этом усомнится? – результатом "правильного" осмысления явлений и проблем оказывается монистическое решение, ибо достижимая истина и оптимальное решение может быть только одно. Но не как заранее заданное и не как постигаемое только одной силой в СМИ, а как итог широкого обсуждения и "борьбы" подходов, результирующейся в сближении позиций (достигаемого разными способами – сейчас не о них речь). Так что итогом действительного, плодотворного, жизнеобеспечивающего плюрализма оказывается в предельном случае монистическое, единое и приемлемое для всех решение. Но так случается редко. Чаще согласие возникает на основе компромисса – через уступки участников борьбы. Название этому подходу – "моноплюрализм" (термин принадлежит Н.А.Бердяеву) (См.: Шаповалов В.Ф. Плюрализм мнений и социальная истина // Вестн.Моск.ун–та, Философия, 1993,N 6 ). Стоит отметить, что идея "соединения" плюрализма и монизма высказывалась не раз – К. Шмитт в 1927 г. предложил термин "плюраверсум", соединив в нем "плюрализм" и "универсум". Предложен и другой термин – "эгоальтруизм", возникший как союз "разумного эгоизма" Гельвеция и "альтруистического эгоизма" Селье. "Эгоальтруизм" обозначает именно гражданскую позицию, которая "берет от эгоизма силу заботы о себе, от альтруизма – силу заботы о других и сплавляет их в особую заботу – о себе как о других, а о других как о себе" (Будь лицом.Т.2, Томск, 1993,с.242 ).

Моноплюрализм (этот термин кажется более предпочтительным, чем плюраверсум или эгоальтруизм) – это не "чистый" монизм, но и не "упрямый" несговорчивый плюрализм (в форме плюральности). Это и не беспринципный конформизм, и не безвольная и бессильная уступчивость сильному, а своего рода "амальгама" При моноплюралистическом подходе, основанном на идее поиска согласия, уравновешиваются центростремительные и центробежные тенденции, представленные разными силами в жизни и в журналистике. Нет, тут не "монолитное" единство и не "борьба до победы", а результат, который в общем виде можно назвать "сдвигом к центру". Переход на мониплюралистическое мышление и действование чрезвычайно труден. Но иного не дано, и понимание сложной социальной структуры общества, ведущее к утверждению идейного плюрализма, при осознании единства общества, не может не привести в конце концов к идее моноплюрализма. И она неизбежно должна стать органической составляющей концепции "открытого" информационного порядка.

Нетрудно заметить, что подход к решению проблемы информационного порядка уже в этих двух аспектах (всеобщая информированность через плюралистическое разнообразие с движением к моноплюралистическим решениям) органически и чрезвычайно крепко внутренне связан с гуманистическими ориентирами при их содержательной разработке. Ведь очевидны не односторонние частно – групповые "выгоды" так понимаемых основ информационного порядка, а их общесоциальная, в предельном случае – общечеловеческая направленность. Другие нормообразующие составляющие информационного порядка, продолжающие, конкретизирующие и развивающие эти две не в меньшей, если не в большей мере также несут в себе гуманистическое ядро. И не случайно в Германии возникла идея и практика неоплюрализма, или "умеренного партийного плюрализма", при котором отсекаются попытки влиять на общество право– и левоэкстремистских сил и устанавливаются демократические правила участия различных групп и партий в осуществлении власти (в том числе и СМИ), разрешения конфликтов и споров в интересах "общего блага" (См.: Политический плюрализм: история и современность, СПб, 1992,с 76; Полис,1998,N 2, с.161 ).

В самом деле, принятие такого подхода к информационному порядку (необходимость достижения информированности всех слоев общества на базе плюралистического многообразия и последующего движения к моноплюрализму) неизбежным следствием и условием неизбежно приводит к гуманистическому требованию толерантности (стоит напомнить, что латинское tolerantia означает "терпение", но по–русски передается как терпимость, что неточно, поскольку при "выходе" термина на поле общественной жизни его смысл расширился и приобрел специфические черты). Толерантность – неизбежный и необходимый спутник плюрализма, поскольку правильно и широко понятая толерантность является важнейшим условием полнокровного и конструктивного плюрализма. Плюральность же вовсе не предполагает и не требует толерантности, если вовсе ее не отрицает. Без толерантности плюрализм "несет в себе причину собственной гибели" (Pluralismus. Koln, 1983,S.572 ). Вот почему в Декларации о толерантности (принятой в Париже в 1993 г.) заявлено: "Нет альтернативы толерантности, которая хотя и не решает всех проблем, но позволяет подходить к ним в духе открытости, прогресса и мира". Решение же проблем достигается через диалог (диалогу же отведен следующий очерк).

Отправной пункт концепции толерантности – признание всеми участниками общественных отношений объективной необходимости совместной ответственности. Однако толерантность часто входит в сознание политиков и журналистов как раз в простом переводе именно и только как "терпение" и потому понимается крайне упрощенно. Обычно толерантностью считается допущение инакомыслия и инакомыслящих в качестве великодушного признания наличия других взглядов (в крайнем варианте – "пусть потешатся", чтобы "выпустить пар"), которые, конечно, подлежит скептическому размягчению и полемическому разрушению со стороны той "частной" силы, которая считает свои позиции наиболее верными, а себя носителем "общих" интересов. На самом деле это видимость толерантности, прикрывающая нетерпимость на деле.

Проблема толерантности имеет глубокие исторические корни. Для христианина в Библии сформулирована максима "люби ближнего твоего, как самого себя", а терпение, коренящееся в смирении, скромности, любви, считается одним свойств истинного христианина. А Тертуллиан специально писал о терпении: "Велика сила терпения, ибо: веру оно укрепляет, мир водворяет, любви содействует, смирению научает, покаянию содействует, к исповеданию предназначает, плотью руководит, духу служит, язык обуздывает, руку удерживает, искушения подавляет, соблазны изгоняет, мученичество венчает" (Тертуллиан. О терпении // избр.соч.,М.,1994,с.332 ). Но стоит напомнить и о религиозной нетерпимости к еретикам, крайние формы которой проявились в крестовых походах, деятельности инквизиции или, скажем, в судьбе протопопа Аввакума. По характеристике В.М.Золотухина, "в целом о христианской концепции "терпимости" можно сказать, что она направлена на воспитание верноподданнических чувств и мыслей. Отличительной чертой ее является корпоративность, т.е. его закрытость для иных, тем более – противоположных мнений и убеждений" (Золотухин В.М. Две концепции толерантности. Кемерово, 1999, с.31 ). Это своего рода "полутерпимость" или, как сказали бы теперь, следование "двойному стандарту" – один для "своих", другой для "чужих".

Трансформирующим "переводом" на гражданский язык стали работы Дж. Локка – четыре послания о веротерпимости. Не считая возможным в сфере религии терпимо относиться к католикам и атеистам, Локк, развивая принцип терпимости в общественной сфере, писал о гражданском долге "доброжелательства и человеколюбия", но при этом считал, что "правом на терпимость" не обладают те, которые требуют "каких–то привилегий в сравнении с другими смертными и влияния в делах государства, которые под тем или иным предлогом требуют некую власть над людьми <...>, равно как и те, кто отказывается призывать к терпимости по отношению ко всем не разделяющим их собственные взгляды", причем государство имеет право преследовать такие попытки (Локк Дж. Соч., т.З, М.,1986,с.100,124 ). Специальную работу о толерантности написал Вольтер ("Traite sur la Tolerance"). И хотя широко известно его декларация толерантности (я ненавижу ваши убеждения, но готов отдать жизнь, чтобы вы могли их проповедовать), Вольтер и сам был не слишком толерантен в жизни и творчестве, да и не очень верил в ее торжество... О толерантности писали Кант и Гегель, а в России – Карамзин и мн.др. Развернутая характеристика толерантности принадлежит В.С.Соловьеву – "под терпимостью понимается допущение чужой свободы, хотя бы предполагалось, что она ведет к теоретическим и практическим заблуждениям. И это свойство и отношение не есть само по себе ни добродетель, ни порок, а может быть в разных случаях тем или другим, смотря по предмету (например, торжествующее злодеяние сильного над слабым не должно быть терпимо, и поэтому "терпимость" к нему не добродетельна, а безнравственна), главным же образом – смотря по внутренним мотивам, каковыми здесь могут быть и великодушие, и милосердие, и малодушие, и уважение к правам других, и пренебрежение к их благу, и глубокая уверенность в побеждающей силе высшей истины, и равнодушие к этой истине" (Соловьев В.С. Соч.,т.2,М.,1990,с. 195 ).

Так что толерантность – вовсе не равнодушие к "иным", не притерпелость к "всякому", не дозволенность "всего". Как свобода предполагает признание и творческое использование объективной необходимости на гуманистической основе, так и толерантные отношения допустимы и необходимы между органичными для общества социальными группами, представляющими их интересы общественными объединениями и вырабатываемыми ими идейными концепциями. Нечего и говорить, что толерантность неприменима к антиобщественным силам – преступным группировкам, экстремистским силам, античеловеческим идеям. Толерантность освещена светом заботы о человеке и развития homo humanus, и потому толерантность – "своеобразная форма его гуманистических устремлений" (Родионов Т.П. Толерантность как социоприродное явление // Толерантность, Якутск, 1994,с.78 ).

Во Всеобщей декларации прав человека записано: "Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг к другу в духе братства". Осознание равенства, достоинства и прав – основа уверенной самоидентификации людей в обществе, их здорового самосознания, признания и понимания равенства, достоинства и прав других, их человеческой идентичности. Поэтому конструктивная база толерантности – дух общественности, придающий взаимоотношениям людей, групп, партий цивилизованные формы и ведущий к смягчению, гашению, разрешению противоречий и конфликтов. По характеристике В.М.Золотухина, "гражданская терпимость опирается на рационалистическую традицию, несущую в себе идею "самосохранения" и приобретает социальный характер, обуславливающий необходимость поиска оснований для достижения согласия в общественных отношениях" (Золотухин В.М. Две концепции толерантности. Кемерово, 1999, с.57 ).

И в самом деле, действительная толерантность предполагает высокий уровень благожелательности к иным взглядам, признаваемых в качества равноправных со своими. Ибо ни у одной социальной силы или группы СМИ нет монополии на истину и справедливость, и ни одна не имеет первенства над другими. Разумеется, в позициях каждой есть свои слабости, неточности, лакуны, противоречия, разные другие "сбои". Поэтому толерантность предуказывает не только терпимость к инакомыслию, но и терпеливость в отношениях с оппонентами. Толерантность, требуя признания, что все разнородные силы возникли, существуют и действуют в рамках "общего дома", в котором надо наводить порядок общими силами, предопределяет еще одну сторону толерантности – настроенность на конструктивное взаимодействие сторон, конструктивную критику и самокритику. Ведь подлинное конструктивное сотрудничество возникает между равными согражданами ради взаимопонимания при решении общих проблем, которые нельзя решить усилиями только одной силы и с "единственно верной" позиции этой силы. Следовательно, толерантность требует ясно сознаваемой и действенной солидарности между теми, кого многое разделяет и в положении, и во взглядах. Солидарность (от лат.solidus – прочный) – сознание единства и стремление к согласованию позиций и действий. При этом вслед за Э.Дюркгеймом следует различать "механическую солидарность" (сходство на основе слабой и неотрефлексированной дифференциации) и "органическую солидарность", возникающую как осознаваемое необходимым сплочение на базе консенсуса.

Понятно поэтому, что осознанная толерантность – основа идейно–политической корректности. От Локка идет мысль, что "исходным фактом" толерантности является понимание, что людей соединяет нечто общее и существенное, а Д.Юм исходил из того, что интересы различных групп "не являются действительно различными" и надо жертвовать чем–то "во имя интересов мира и общественного порядка" (Юм Д. Соч.,т.2, М.,1996, с.601,775,623 ). Поэтому толерантность исключает и конфронтационную нетерпимость, и отстраненность от "другого" как неизбежного зла, и равнодушную индифферентность, и даже признание "другого" как неравноправного партнера, в борьбе с идеями (порой тайно заимствуемыми) которого утверждается своя позиция. А предполагается равноправное сотрудничество ради поиска согласованных подходов и решений в интересах всех. "Толерантность активна", основана "на паритете" сторон, "несовместима с монополизмом", она предполагает "постоянную готовность к диалогу" компромисс, уступчивость (Махаров Е.М. Универсальность толерантности // Толерантность, Якутск, 1994,с.8–9 ).

В связи с этим кажется позволительной еще одна длинная цитата, как будто прямо обращенная к журналистам: "Толерантность плюрализма предполагает как можно более аутентичное, то есть аккуратное и благожелательное, чтение–толкование чужих текстов; не только допущение возможности истины в суждениях другого, но и готовность увидеть, признать ее там, более того, включить, если нет особых противопоказаний, в свои собственные построения и разработки. Толерантность – это вкус к разности и различию, культура уважения к ценности "другого". <...> Очень, подчеркнем, непросто – впустить в свой мир "другого", "чужого", "не своего". Обычно это делается лишь потому и в той мере, в какой "другой" похож, "смахивает" на нас, является "своим", "нашим". <...> Толерантность же требует впустить в свой мир "другого" именно как другого, во всей его "инаковости" и "особости", а не какой–то маргинальности (на фоне и в рамках оценивающей культуры). Следовательно, толерантность – не просто терпимость, а нечто гораздо большее – активное и конструктивное сотрудничество, соучастие, солидарность <...>, совместная и потому вдохновенная, наполненная смыслом работа над решением каких–то общих и важных проблем" Основание – сознание согражданства. Если же этого нет – разгул плюральности, внутренняя неприязнь или безучастное равнодушие к "другому", "факультативность общечеловечности". В том же случае, "если удастся обойти эти рифы, наш корабль уверенно возьмет курс на новую культуру бытия" (Гречко П. Подводные рифы толерантности // Свободная мысль, 1997, N 5,с.71 ).

Толерантность, следовательно, "настояна" на идее социального партнерства как питательной базе и идеальном побуждении, реализующемся в движении вперед на основе социального согласия в соответствии с концептуальными требованиями устойчивого развития как императива гуманизации современного мира. И чрезвычайно важно, что в документе Совета Европы" Декларация "Политика в области средств массовой информации для завтрашнего дня" (2000 г.) рядом поставлены и уравнены "в правах" две взаимодоплнительных характеристики деятельности СМИ – "плюрализм услуг и содержания средств массовой информации" и "содействие социальной гармонии".

Исторически впервые идея социального партнерства была заявлена в просветительской концепции "общественного договора" (по Руссо – "contrat social"), которая в наше время характеризуется В. В. Витюком как "поиск оптимальной формы сочетания частных и всеобщих интересов, свободы личности и ее сознательного самоограничения". Но при этом Витюк замечает, что "явственная противоречивость этой задачи не делает ее теоретически неразрешимой" (Витюк В.В. Становление идеи гражданского общества и ее историческая эволюция.М.,1995, с. 15 ). И практически, надо надеяться, тоже. Особенно в наше время.

Социальное партнерство, ведущее к общественному согласию, – это "цемент" общественной жизни, без которого невозможна "постройка" гуманистически ориентированной цивилизации на планете. Только добровольное, искреннее, общевыгодное продуктивное "согласие" (consent) не следует смешивать с "конформностью" (conformity) – вынужденным, принудительным, а то и насильственным (что характерно для монархических, авторитарных и тем более тоталитарных режимов) "согласием" под влиянием силы, страха, сознания слабости перед властелином или льстивого ему послушания... И надо отличать "согласительную демократию" от "конфликтной демократии" на основе "диктатуры большинства". "Общественное согласие – это такие взаимоотношения между различными социальными субъектами <...>, которые подчинены общим жизненно важным целям" (Васильев В.А. Общность интересов – основа социального согласия // Социально–гуманитарные знания,1999,N1,с.250 ). Действительное согласие – путь к сплоченности и солидарности. И наоборот: солидарность –основа согласия.

Общественное согласие – не только не антипод плюрализму, но необходимый завершающий этап "разномыслия" по тому или иному поводу. Толерантность приводит в действие принцип дополнительности между соперничеством и сотрудничеством во всех областях жизни, в том числе и в журналистике. "Общение, приводящее людей с согласию и согласованным действиям, и разобщение людей, предполагающее несогласие и несогласованные действия, – таковы две стороны единого естественно –исторического процесса, в котором возникает, развивается и видоизменяется человеческое общество" (Алиев М.Г. Социализация согласия. М.,1998, с.14 ).

Отношения между "несогласными" в журналистике порождает конкуренцию (лат. concurentia – столкновение), которая проявляется как в экономической, так и в культурно–идеологической формах. Конкуренция в культурно–идеологической сфере – это своеобразное взаимодействие на "рынке идей", проявляющееся при предложении информационного "товара" в стремлении получить преимущество за счет привлечения и удержания прежде всего "расчетной" аудитории (здесь не место рассматривать ее характер по социально–групповым, региональным, национальным и др. признакам) с ее интересами, потребностями, запросами, предпочтениями, мотивами обращения к СМИ. Важно, чтобы конкуренция была открытой и честной. В результате нежизнеспособные СМИ хиреют и уходят с рынка, а выдержавшие первичную стадию конкурентной "борьбу" обретают свою информационную нишу. Возникает система плюралистической журналистики, и вторичная стадия конкурентных отношений уже носит иной характер: в них сочетается соперничество и сотрудничество. Смысл плюрализма, отмечает В.Дзодзиев, " в нахождении в условиях изменяющейся ситуации оптимальной для общества и личности меры сочетания многообразия и монизма, единства и борьбы противоположностей, свободы социального творчества и его ориентации на потребности общества, соревновательности и сотрудничества, конкуренции и солидарности" (Дзодзиев В. Проблемы становления демократического государства в России. М.,1996,с.209 ).

Но это возможно только при условии осознанно принятого "коридора" гуманистических ориентаций, проявляющегося и в отношениях между учредителями (владельцами) СМИ и редакциями, СМИ и СМИ, СМИ и аудиторией, а также, разумеется, институтами журналистики и властью. И тут неизбежно требуется "договориться о том, чего в обществе, политических взаимоотношениях нельзя делать в принципе. Это на практике может стать основой снижения накала страстей через отсечение крайностей" (Общественное согласие в Российской Федерации. Казань, 1998,с.87 ). А "крайности" – это информационные войны, жесткая конфронтация, демагогия, нарочитая необъективность, обман, опора на предрассудки и низменные страсти – все то, что лежит за пределами норм корректной деятельности народной, демократической, гуманистически ориентированной журналистики. Все, что "раскачивает лодку" нормальной жизни общества.

Так открывается путь к согласию, сотрудничеству, опирающиеся на социальную солидарность. Но путь этот – не убаюкивающее шоссе, а борьба идей и подходов, столкновение мнений и предложений, нелицеприятный анализ позиций и аргументов. При условии нацеленности на конструктивные решения. "Социальное партнерство требует рационализма и прагматизма в мышлении и действиях, отказа от любых проявлений нетерпимости на идеологической почве. Прочные результаты могут быть достигнуты лишь в том случае, если партнерские стороны даже при обсуждении текущих вопросов будут иметь в виду проблемы, важные с точки зрения перспективы, представляющие интерес для всего общества" (Семигин Г.Ф. Социальное партнерство в современном мире. М., 1996, с.104 ).

До этого еще далеко. Екатеринбургские исследования показали, что партнерские отношения очень неразвиты. В частности, деятельность институтов гражданского общества не находит активного отклика Притом ранжирование таково: у простых людей (50%) – у исполнительной власти (30%) – у предпринимателей (20%) – у представительной власти (20%). Как свидетельствуют социологи Татарстана, 80 проц. материалов печати в республике направлены "на сохранение, поддержание и укрепление межнационального мира и согласия", а 20 проц. содержали "элементы негативистской направленности", причем отмечалось, что влияние таких материалов выше, чем влияние содержательных, взвешенных материалов" (данные 1992 г.) (Исаев Г., Юртаев А., Комлев Ю. Будь объективнее, четвертая власть // Татарстан, 1992, N 7/8, с.23 ). И как со скепсисом пишет А. Колесников в "Известиях", "Россия обречена на развитие по синусоиде – периоды политических войн будут чередоваться с периодами политического примирения. Причем примирения только на неформальном уровне. Все это будет продолжаться до тех пор, пока формальные, конституционные органы государственной власти не научатся работать и договариваться друг с другом без ведения военных действий с применением политических ракетных ударов и политической авиации" (Известия, 1999, 13 ноября ). О СМИ журналист почему то не говорит.

Партнерство как взаимодействие равноправных субъектов строится на рационально осознаваемой базе "взаимного признания законности основных жизненных интересов" (Иванов О., Гавра Д. Социальное партнерство: некоторые вопросы теории.

СПб, 1994,с. 7 ). Но упрочивает партнерство эмоциональная сторона – эмпатия, сопереживание, "умение поставить себя на место другого, способность человека к произвольной эмоциональной отзывчивости на переживания других людей" (Юсупов И.М. Психология взаимопонимания. Казань, 1991, с. 57 ).

Политико–этические нормы партнерского сотрудничества ради гармонизации отношений в обществе основываются на понимании равноправия, идее общей полезности, взаимной заинтересованности, доверии и уважении партнеров, обоюдной ответственности, солидарности (См.: Модель И.М., Модель Б.С. Власть и гражданское сообщество России: от социального взаимодействия – к социальному партнерству. Екатеринбург, 1998, с.152–153 ). При этом неприемлемым является стремление к "разовому выигрышу", блокирующее развитие партнерских отношений и расширение масштабов партнерства (См.: Философия власти. М.,1999, с.163 ). "Когда речь идет о стратегии разового выигрыша, их интересы остаются их интересами. Когда же речь идет о необходимости долгосрочных цивилизованных отношений, "их" интересы становятся нашими интересами. Поражение другой стороны, ее острое недовольство и вызванная им непредсказуемость поведения – это в долгосрочном плане и наше поражение" (Будь лицом. Т.2, Томск, 1993, с.200 ). Следовательно, партнерство требует "помочь другому", искать общеприемлемый подход и соответствующие решения, некий "третий путь" (См.: Лифанцева Т.П. Философия диалога Мартина Бубера. М.,1999,с.58 ). В этой связи важен подход, названный Хайеком "каталлаксия" (англ. catallaxy, от греч. katalattein – принимать в сообщество, превращать врага в друга).

Путь к этому долог, и начинается он не с Меморандума о согласии, принятом Госдумой в 1994 г., и с последовавшего за ним по президентской инициативе Договора об общественном согласии, и не с объявления Года примирения и согласия. Справедливо заметил В.А.Васильев, что "Указами и постановлениями воплотить гуманистическую идею общественного согласии в реальность невозможно (Васильев В.А. Общность интересов – основа общественного согласия // Социально–гуманитарные знания, 1999,N 1, с.250 ) – требуется немалый предварительный подготовительный этап движения к этому "шаг за шагом". И не "сверху", а "снизу" – из глубин общества, из укрепляющихся в массовом сознании представлений, стремлений, требований. По резкой, но в принципе справедливой характеристике Ю.В.Казакова, "власть не знает "гражданского давления"<...>. Стратегии информационного сопровождения реформ, настоящей информационной политики (в экономической и социальной сферах) по–прежнему нет даже на горизонте, вопрос о ней, ее принципах, инструментарии даже не ставится <...>я неумению и нежеланию общаться с гражданами, Не став фактом реальной политической жизни, "общественный договор" не стал стратегическим элементом гражданской, национальной, а значит и государственной безопасности" (Казаков Ю.В. "Штормовое предупреждение" – всем нам? // Контроль гражданского общества за информационной открытостью власти. М.,1998, с.68 ).

В связи со всем этим не будет натяжкой сказать, что журналистика играет в обществе роль своеобразного катализатора партнерства, согласия, консолидации.

Конечно, движение по этому пути только началось или может быть лишь начинается. Но оно не будет устойчивым, пока верх не возьмут истинно гуманистические подходы. А "основой гуманистического мышления является диалоговый принцип, реализующийся через преодоление эгоцентризма" (Философия власти. М.,1993, с. 149 ). Разногласия, противоречия, конфликты интересов, конкурентные столкновения между людьми, группами, партиями, СМИ неизбежны. Но столь же неизбежно в современном мире партнерство – отношения неконфронтационного характера, основанные на демократических принципах, равенстве и доверии, что и создает базу для согласия и солидарности. Эффективное средство для этого – социальный диалог (между всеми социальными субъектами – всеми "телами" общества – гражданским, экономическим, государственным, между СМИ и каждым из них, между СМИ и гражданами и т.д.). От понимания сущности и механизмов диалога очень многое зависит в "наведении" информационного порядка.

При этом надо иметь в виду, что правильно понятый и активно ведущийся социальный диалог – не просто одно из важнейших составляющих системы норм информационного порядка. Это его ядро.

Если господствует "плюральность", когда каждый настаивает на своем, да еще и прибегает ради "победы" к манипулятивным приемам, когда для разных слоев аудитории создаются несопоставимые "картины мира", тогда, как можно прочитать в книге "Media and Democracy", "демократия отделена от любой политики общего блага" именно в силу того, что происходит уход от диалога, который жизненно важен для демократии (vital to democracy)" (Media and Democracy, p.29).

Диалог – это своего рода "переговоры с итоговой договоренностью", путь от разногласий через обсуждение к сближению позиций и движение к единому решению. Диалог меньше всего похож на отношения боксеров на ринге и даже на колкие дебаты, когда стороны остаются "при своих". А иногда (как это можно наблюдать в ток–шоу Савика Шустера "Свобода слова") участники расходятся с еще б`ольшим неприятие позиции "другого", усиливающимся недоверием и эмоциональным неприятием.

А между тем подлинный смысл и дух диалога – конструктивный поиск решения в ходе дискуссии, полемики, сопоставления подходов и аргументов, идей и решений. При этом областей диалога множество: это и диалог между общественно–политическими силами, между ними и властью, между властью и гражданами; и везде решающую роль играют СМИ. Они ведут диалог и между собой, и с властью, и с общественно–политическими силами, и с различными социальными институтами, и с гражданами. В частности, как писал еще Токвиль, "именно благодаря прессе партии ведут диалог между собой, не встречаясь при этом; приходят к согласию, не вступая в контакт" (Токвиль А.де. Ук.соч., с.153 ).

Уже едва ли не десятилетие слово "диалог" применительно к политической практике (в том числе деятельности журналистики) в нашей стране употребляется столь часто, что стало привычным, даже расхожим. И всем кажется, что описываемое им явление общественной жизни не только всем хорошо понятно, –но )и глубоко укоренилось, разумеется, в строгом соответствии с объективным смыслом. Ведь публикуются разнообразные суждения, ведется борьба между разными политическими силами и поддерживающими их СМИ за влияние на аудиторию, высказываются резкие реплики, обсуждаются и отвергаются взгляды инакодумающих, притом критика может быть любой остроты... Но достаточно ли этого, чтобы признать, что СМИ живут в прокламируемом "Договором об общественном согласии" (подписанном десятками организаций и объединений) "режиме диалога"? Ясно ли представляют себе составители и "подписанты" документа сущность этого "режима диалога", условия и пути достижения желаемых результатов, когда в преамбуле определяется суть диалога как "поиск точек соприкосновения и общих позиций, разумные компромиссы" во имя общественного согласия на основе уважения различных убеждений и подходов, но предупреждают при этом: надо вести диалог, "ставя общие интересы выше групповых, партийных, ведомственных, –региональных"? Что же, "общие интересы" существуют вне, до и независимо от "частных"? А не должны ли характеристики "общих интересов" возникать в ходе поиска точек соприкосновения, через сопоставление взглядов, в результате борьбы идей как позитивный итог диалога, выводы из обсуждения, но никак не изначально? И плохо, если кому–то представляется, что именно ему даны до "выяснения отношений" a priori эти "общие интересы". Или все же они ведомы некоему избраннику судьбы как вечные истины?

Тут есть проблема прежде всего с точки зрения дополнительности коммунитаризма и либертаризма. Но есть .и другая: всегда ли и со всеми ли при наличии разных подходов и взглядов можно и нужно вести диалог? "Как быть журналисту?" – задается вопросом Е. Яковлев, обсуждая несколько лет тому назад проблему освещения в СМИ множественности позиций и острую борьбу разных сил. Ю. Рост в ответ замечает: "Я думаю, задача журналистов заключается в том, чтобы попытаться как–то вывести обе стороны на позиции диалога". Новый, притом, думается, вовсе не риторический, вопрос Е.Яковлева: "И Ельцина с Хасбулатовым на позицию диалога?" (Журналист, 1994, N 5, с.3 ). Здесь есть над чем подумать. Но – с позиции, согласно которой диалог, по выражению К.Ясперса – "жизненная необходимость" (См.: Гайденко П.П. Человек и его бытие... М.,1978,с.131 ).

Обнаружившиеся проблемы заставляют обратиться к имеющейся "литературе вопроса".

Очень интересно подробно проследить движение значений слова "диалог". Считается, что вначале оно означало "обсуждение", речевое взаимодействие, сопоставление суждений, спор в отличие от "монолога" – одностороннего и однонаправленного изложения мысли, повествования "от первого лица". Диалог рассматривается в качестве средства выяснения истины в ходе обсуждения проблемы между заинтересованными "сторонами". Использовался диалог и как форма драматизации изложения и доказательства мысли. Случалось, что диалог служил для демонстрации множественности, вариативности идей, для реализации принципиального антисистематизма и антидогматизма (так характеризовал А. Ф. Лосев "Диалоги" Платона). Но в основном диалог связывался прежде всего со спором: отсюда и "диалектика" как искусство спора.

Современные толковые словари обычно указывают на такие значения: "Переговоры, обмен мнениями и суждениями участвующих сторон", интерперсональное взаимодействие как "разговор между двумя или несколькими людьми", "обмен репликами, разговор между персонажами литературных и других произведений", "жанр литературного произведения, .написанного в форме беседы". Как диалог может выступать беседа учителя и ученика. Диалогом все чаще называют беседы, споры, обмены мнениями собравшихся в редакциях СМИ, передаваемые в записи или в прямой трансляции. Все шире используется термин "диалоговый" для характеристики режима взаимодействия между человеком и компьютером, а также "диалогизация" как перевод монологического повествования диалоговое в целях драматизации изложения. Особенно бурно распространяется и обрастает значениями термин "диалогичность" ("диалогичность" романов Достоевского, "диалогичность" как обращенность произведений к аудитории, "диалогичность" как отношение – "диалог .культур", "диалогичность" как внутренний процесс в ходе создания произведения, научного и технического творчества и даже "диалогичность" вообще как едва ли не главный признак сознания).

Детальный анализ семантики –всего "куста" слов, основа которого – "диалог", может выявить еще какие–то вновь появляющиеся стороны и оттенки его употребления в разных сферах деятельности и творчества. Причин тут .по меньшей мере две. Одна "вечная": "Универсальным свойством человеческого сознания является диалогизм" (Бекбосынова И. Диалог как коммуникация // Диспут, 1992, N 1, с.74 ), и это не зависит от "желания – нежелания". По характеристике М.Бубера, "главное в человеческом существовании – обращаться, взывать к Другому и отвечать на зов Другого. Значение человеческого существования открывается только в том случае, когда человек обращается к Другому и Другой отвечает ему. Причем отношения Я – Ты существует, то есть оно взаимно даже в том случае, если человек, которому Я говорю Ты, не осознает этого в своем опыте" (Лифанцева Т.П. Философия диалога Мартина Бубера. М.,1999, с. 50 ).

В наше время крайне необходимо овладеть искусством диалога во всех сферах отношений, но прежде всего в общественно–политической жизни, ибо диалог – "основа человеческого взаимопонимания" (Библер В.С. Мышление как творчество: введение в логику мысленного диалога. М.,1975,с 77 ), которое так необходимо в условиях формирования новой цивилизации. Диалогичность пронизывает самые разные стороны деятельности журналистики, аккумулируя все ".накопления" в других формах диалога, особенно выявляясь в ее роли организатора социального диалога. И очевидно, что в силу своих особенностей как всепроникающего, регулярного, доступного средства массового общения СМИ оказываются главным средством социального диалога, "полем", где сходятся все его участники на глазах миллионов. Но работ о диалога, прямо обращенных к журналистам, очень мало (См, например,Груша А.В. Формы и методы организации взаимодействия субъектов политики. Пресса и политический диалог. М.,2001; Реснянская Л.Л. Двусторонняя коммуникация: методика организацции общественного диалога. М.,2001 ). Но и в этих работах к системной прагматически цельной разработке проблемы пути только намечаются. Поэтому неизбежно обращение к общенаучным разработкам (Одной из последних является кига Г.М.Бирюкова "Диалог. Социально–философское измерение" (СПб.,2000) ).

В связи с этим чрезвычайно важно понять, что же такое "социальный диалог" между различными партиями, объединениями, группировками и представляющими их СМИ, каковы условия, факторы, нормы, соблюдение которых определяет его конструктивность и эффективность.

В свернутом –виде знание о сущности диалога содержится в самом термине "dialogos": приставка dia, в данном случае соответствующая в русском языке значениям "раз–", "через–" и обозначает при том законченность действия; а корень logos широко используется в значении "слово", "повествование". Следовательно, исходить следует из того, что "диалог" в широком значении – это такое речевое общение с использованием всего многообразия средств (изложения и доказательства, аргументации и контраргументации, дискуссии и полемики, обсуждения и спора, сравнительного анализа и прогностического проектирования, отбора и систематизации согласованного и т.д.), в ходе и результате которого возникают удовлетворяющие всех результаты, т. е. "разговоры с договоренностью", а не просто обмен идеями репликами, высказываниями, колкостями. Стоит в этой связи привести суждение современных исследователей античности: "Диалог формировался древними греками в тесной связи с мыслью, что добродетели и вообще истину надо рассматривать в качестве результата диалектического синтеза противоположных определенностей или мнений, а .значит, как нечто третье" (Диалектика и диалог. М.,1992, с.105 ).

Конечно, словесное взаимодействие, и тому множество свидетельств в самых разных сферах общения, может завершиться "нулевым результатом", когда участники "поговорили и разошлись", оставшись при своих мнениях; итог может быть и "отрицательным", если между участвовавшими в диалоге усилились разногласия, обострились отношения, укрепилось непонимание; бывает и так, что достигнутое было согласие вскоре сменяется новым противостоянием.

Но если исходить из глубокого значения слова "диалог", в этих случаях либо не было настроенности на подлинный диалог, либо участникам не хватало для него чего–то существенно важного. Если же вести речь именно о "социальном диалоге" как идейном взаимодействии различных общественно–политических сил, то это не что иное, как своеобразный переговорный процесс между ними, включающий сопоставление позиций, желание и умение понять оппонента, учесть его подход, отстаивание интересов и требований через критику, полемику в ходе открытой дискуссии с целью добиться согласованных решений. В связи с очевидной важностью социального диалога в современной жизни общества (в разных сферах, на разных уровнях), в том числе и в журналистике, требуется строгая характеристика особенностей и форм социального диалога.

С "внешней" стороны для социального диалога характерны одновременно два процесса – взаимопритягивание (ибо сознается необходимость совместного решения) и взаимоотталкивание (ибо подходы к решению в силу неодинаковости интересов различны). Поэтому, с одной стороны, суть социального диалога расшифровывается через такие понятия, как "общение", "взаимодействие", "контакт", "обсуждение", "разговор", "обмен посланиями", "переговоры", "консультации" и т. д.; ведь при ведении социального диалога необходимы совместные действия во имя взаимопонимания, обмена и увязывания в целое всего положительного, чем располагает каждая сторона. Но, с другой стороны, диалог не может обойтись без "спора", "борьбы мнений", "дискуссии", "критики", "полемики", ибо надо отстаивать свою точку зрения, отвергать уязвимое и неприемлемое в позициях партнеров, критически проверять устойчивость их предложений, самокритично анализировать свою и т. д. При этом конструктивным диалог может быть только при условий единения "утверждения и отрицания". Иначе в первом случае можно –скатиться к соглашательству, а во втором –– к непримиримости (вот почему "чистая", полемика характеризуется М. М. Бахтиным как "грубая форма диалога").

В настоящем диалоге "победителями" могут быть все, "побежденных" же не должно быть, несмотря на то что в ходе и исходе диалога одни подходы, .идеи, предложения принимаются, другие отвергаются, третьи трансформируются и т. д. То есть идет "борьба". Но это борьба особая, где, выясняясь в ее ходе, побеждают общие подходы и решения, выявляются результаты, устраивающие всех, достигаются единые решения. Если прибегнуть к терминологии теории игр, здесь исключены антагонистические стратегии, когда один выигрывает столько, сколько проигрывает другой. В выигрыше оказываются все, если смотреть на выигрыш как приемлемое всеми решение волнующей всех, участников проблемы общественной жизни. Это не только возможность, но в нашу эпоху и необходимость, что требует разъяснения.

В современную эпоху, когда в муках и борениях при трудностях осознания каждой социальной силой своей истинной сути и реального места в историческом процессе происходит становление новой цивилизации, решать исторически объективные задачи в политической, экономической, социальной сфере необычайно трудно в силу множества причин. Одна из них–чрезвычайная сложность общества по социально–групповому (классовому, национальному, –региональному, возрастному и т. д.) составу, социально–психологическому состоянию (характер осмысления действительности, –содержание массового сознания в разных его секторах), социально–политическому делению в условиях политического и идеологического плюрализма (действия множества партий, союзов, ассоциаций). Другая причина в том, что решать эти проблемы можно только ненасильственным путем во всех сферах отношений – межгосударственных, межнациональных, межклассовых и др. На смену идее и практике конфронтации приходит концепция партнерства. Современная социально–философская мысль ""исходит из абсолютного" (не оговоренного какими бы то .ни было условиями) признания бытия другого и его ценности как другого". Поэтому "правила игры" диктуют не победу, а партнерство, притом "общий интерес" оказывается .результатом согласования интересов разных групп в условиях доверия и сотрудничества. Отсюда вывод; "философия" партнерства требует перехода от квазимеханических и квазимонолитных систем к системам диалогового типа" (Панарин А.С. Понимание и консенсус // История как объект философского знания, М.,1991, с 118,190 ).

Социальный диалог и есть поэтому способ, форма, средство идейно–политического взаимодействия разных сил как единства соперничества и сотрудничества, борьбы в целях достижения единства. Однако идея социального диалога пробивает себе дорогу с трудом. И не случайно полемика (хотя давно существует разделение ее на "полемику с врагами" и "полемику с друзьями") чаще всего воспринимается как опровержение суждений и отвержение требований соперника. Точно так же критика (а слово этимологически связано с "анализом", "разбором") чаще всего понимается как "отрицательное" суждение. Дискуссия же связывается преимущественно, с отстаиванием своего взгляда, опровержением и уничижением оппонента, а не с поиском в ходе обсуждения разных позиций и подходов наилучших общеприемлемых решений.

Такова традиция, связанная с конфронтационным подходом к отношениям между различными социальными силами. Можно вспомнить, что еще во время становления классической теории диалога понятие "диалектика" как искусства ведения беседы, спора стояло рядом с понятием "эристика", имевшем практически то же значение. А ведь это слово производное от имени богини раздора Эриды (той самой, которая подбросила другим богиням "яблоко раздора"). И уже тогда возникли три типа спора: спор ради победы, причем крайнее его средство–софистика – предполагает возможность действовать недозволенными логическими средствами; спор во имя спора, ведущийся с целью только самодемонстрации спорящих сторон, почему его и называют фатической, т. е. пустой, беседой; спор во имя истины, аподиктический спор, смысл которого в принятии наилучшего варианта решения на основе достоверных данных при использовании строгой и максимально исчерпывающей аргументации с взвешиванием "силы" каждого аргумента и их совокупности.

Разумеется, все серьезные общественно–политические силы, по крайней мере на словах, выступают за последний тип спора. Но придерживаться его гносеологических требований, логических норм и этических принципов на протяжении веков в той или иной мере мешали не только (да и не столько) трудности овладения ими и возможно полной их реализации, недостаток знаний и таланта, сколько социально–политические причины, проявляющиеся в социально–психологической сфере отношений участников диалога.

Дело в том, что представители разных общественно–политических сил, вступая в "диалог", стремились добиться победы в споре, реализовать свои интересы, опровергнуть и отвергнуть предложения и аргументы оппонентов (отсюда и книги типа "Как победить в споре"). Вот, например, характеристика, данная, следует отметить, в работе о научной дискуссии: "Спор есть борьба двух противоречащих друг другу мнений с целью установления ошибочности (или неубедительности) одного из них и истинности (или убедительности) другого" (Соколов А.Н. Проблемы научной дискуссии. Л.,1980, с 60 ). Основание такого подхода–уверенность в том, что представляемая одним из участников социальная группа (классовая, национальная, конфессиональная или какая–либо другая) своей природой "обречена" на роль "гегемона", которому выгодно и потому легче дается верное знание и исторически справедливое решение общественных проблем,

Естественно, если в соответствии с объективными законами и/или субъективными представлениями участников общественного диалога кто–то из них имеет заведомые преимущества социального, гносеологического, интеллектуального характера, диалог в собственном смысле оказывается либо вовсе не нужным, либо является полем для отстаивания одной–единственной позиции, пусть даже в чем–то уточняемой по сути, форме или аргументации под влиянием суждений других участников. Практически это квазидиалог, ибо носит или риторический (воздействие на партнера), или эротематический характер, когда стороны диалога не равны (диалог "учитель––ученик", "победитель–побежденный", "сильный––слабый" и т.п.). В истории примеров такого диалога достаточно. Но и в прежние времена различия интересов и позиций взаимодействующих групп и их представителей (партий, СМИ) не только давали возможность, но делали реальным такой диалог, при котором оказывались "принятыми к обсуждению" и в результате так или иначе учтенными нужды, пожелания и предложения отличающихся по позициям участников. Такими бывали, в частности, механизмы устройства мира после многолетних конфликтов между государствами или определение порядка веротерпимости после религиозных войн, достижение согласия по экономическим я социальным вопросам хозяев и работников после острых столкновений между разными классовыми силами. История тем самым демонстрировала не только борьбу, но и единство противоположностей. Современный мир подошел к такому рубежу, за которым – и это становится все более очевидным–начинается движение к новой цивилизации. К двум уже указанным свойствам современного общества (чрезвычайная сложность социальной структуры и невозможность решать его проблемы силовыми методами) следует добавить третью: необходимость решать сложные глобальные проблемы (военные, экономические, демографические, экологические, ряд других) только и исключительно совместными усилиями разных стран, народов, социально–политических сил, культурно–идеологических форм. Осознание этого факта приводит к признанию фундаментальной основы цивилизованного социального диалога: он может быть плодотворен лишь при условии признания всеми сторонами равноправия участников и равенства интересов участников диалогических отношений. "Искусство разумного взаимодействия состоит в умении самосохранять себя, сохраняя других, находить основы для взаимодополнения и взаимопомощи и .не переходить границы здоровой, естественной конкуренции, за которыми наступает взаимоуничтожение... Классы и социальные группы могут и должны жить мирно при условии наличия разумных законов и механизма их реализации. Кроме того, должен быть создан и работать экономический механизм взаимопомощи классов и социальных групп" (Аверьянов А. Контуры идеологии сотрудничества // Родина, 1993, N 11,с.68 ).

Признание равенства всех партнеров по диалогу и равного права всех на то, чтобы их интересы были учтены, позиции приняты в расчет, предложения рассмотрены при принятии решений,–исходное условие нормальных диалогических отношений. "Диалог – это не только обмен между двумя людьми (разумеется, также и между группами, партиями, СМИ.–Е. П.) суждениями, оценками, не просто речевой контакт. В диалоге человек воспринимается другим как равный с только ему присущим видением мира" (Гаврилова Т.Н. Без умения слушать нет диалога // Магистр I, 1992,N 1,с.75 ).

Ход и исход "переговорного процесса" .в разных его сторонах и формах (для журналистики это высказывание своей позиции и изложение других, сопоставление взглядов и анализ аргументов, оценка и взвешивание подходов и предложений, ведение критики, полемики, участие в дискуссиях и диспутах, предложение итоговых решений, обсуждение возражений и контрпредложений, поиск общеприемлемых решений и их обоснование) своим успехом наполовину, условно говоря, обязаны всеобщей и всесторонней настроенности на позитивный результат. А такая настроенность прочна, если в основе ее ясное осознание тех особенностей современной общественной жизни (сложность социальной структуры; необходимость ненасильственных форм решения проблем; обязательность совместных решений и действий всех участников социального процесса). Ясно поэтому, что диалог приобретает конструктивный характер в том (и только в том) случае, если ;каждый из участников осознает свою принадлежность не только к "партии" (группе, стране, союзу, сообществу и т.п.), но и к человечеству. Иначе неизбежен акцент на отстаивание "частного", а не настроенность на поиск "общего". И ясно также, что подлинно диалогические отношения пронизаны гуманизмом и демократизмом в глубоком современном понимании этих принципов отношений и деятельности.

Характерна ситуация, сложившаяся вокруг "земельного вопроса". Значимой для России вехой был спор реформатора начала ХХ века П.А.Столыпина и традиционалиста Л.Н.Толстого. С тех пор в мире высказано огромное количество идей и предложений, накоплен огромный опыт, разный в связи с конкретными социально–экономическими условиями. А в России никак не могут придти хоть к сколько–нибудь разумному решению. Современный этап реформ неизбежно обостряет "земельный вопрос", и вокруг него сосредоточилось внимание многих – и сельчан с разными взглядами, и специалистов по земельным отношениям, и все эшелоны власти – президентскую рать, думцев, сенаторов, столкнувшихся вокруг Земельного Кодекса. Разумеется, не остались в стороне и СМИ.

Споры в СМИ идут давно. Начались они с заявления двух крайних точек зрения – страстного публициста Ю.Черниченко и спокойного хозяйственника М.Лапшина. Постепенно и закономерно споры привели к первоначальному компромиссу – Кодекс был принят в Парламенте. Но отвергнут Президентом. Ситуацию было решено – демократически! – обсудить на Круглом столе всех политических сил (состоялся в декабре 1997 г.).

Казалось бы, что может быть естественнее и необходимее для его подготовки, чем открытый диалог представителей разных позиций в СМИ вокруг Кодекса? Месяц перед Круглым столом – большое пространство найти с учетом всех накопленных и с разных сторон обсужденных идей для конструктивного подведения итогов и "примиряющего" (пусть не по всем пунктам) стороны решения. Тем более, что жизнь просто вопиет о его необходимости.

Смотрим прессу. И первая горестная замета: тема Кодекса (да и вообще села) велась крайне вяло. "Российская газета", "Правда", Коммерсант", "Сегодня", "Независимая газета" – один – три материала за месяц. Притом, скажем, в "Сегодня" – это только отчет о Круглом столе (27.12), и все... А "Правда" "порадовала" в декабре лирическим репортажем "Время сеять душистые травы". Впрочем, были и другие острые и требующие обсуждения выступления. Та же "Правда" – "Городские пахари ратуют за батрака". "Российская газета": "Землю крестьянам. А нужна ли она им?". "Независимая газета": "Нельзя мириться с очередным произволом". Небогато, но все же. И нельзя было не заметить активности "Известий: методика оценки земли, единый налог, финансовая поддержка и т.д. Но нельзя и не увидеть и жестко односторонней позиции, афористическим слоганом выраженной Ю.Черниченко ("Без земли ее хозяин остается крепостным" или А.Лазаревским (Кодекс фактически возрождает крепостное право"), а также проявившейся в апологии позиции саратовского губернатора Д.Аяцкова. Кстати, при всем уважении к его "областной" земельной политике, нельзя не заметить излишней уверенности в "окончательности" решений. Уверенность губернатора, что землю никуда не увезешь, оказалась опровергнутой практикой одного из фермеров: сообщалось, что не имея средств на обработку земли, он стал ... продавать плодородный слой "на вывоз". Так что торопливость к добру не ведет).

Вторая горестная замета. Складывается впечатление, что в редакциях "чужих" газет не читают. То есть, конечно, читают, но это никак внешне не проявляется и, главное, не становится базой для диалога. А ведь как важно сказать, кто и что пишет, каковы позиции и аргументы, где слабости и где что–то существенно важное, что верно и что натянуто, справедливо ли обобщение или оно основано на частностях... А затем и ответной реакции– то ли в виде реплики, то ли через абзацы в своем выступлении, то ли как обобщающего аналитически–обзорного материала. А ведь внимательное отношение и вдумчивая "переработка" взглядов "инакомыслящих" (и не только журналистов, но и специалистов и ученых) позволяет хотя бы начать движение по конвергентным линиям. И странно, что "стоящая" на сельской тематике "Сельская жизнь", природа которой вроде бы обязывает быть организатором, центром и основой диалога по этим вопроса, заняла жестко однозначную позицию и не обсуждала другие.

Но движение все–таки началось. Правда, не по инициативе газет, а после высказываний Президента на "круглом столе". Достаточно было Президенту (настаивающему на ясной формуле о собственности на землю, но – учитывая критику – под жестким государственном контролем за использованием по назначению при точной кадастровой оценке и т.д.) сказать, что обсуждение за "круглым столом" показало, что это "цивилизованная форма общения" и что "мы умеем работать вместе", журналистов будто прорвало. И большинство даже вроде с облегчением заговорило, что за три месяца работы согласительной комиссии можно обсудить и решить все до сих пор спорные пункты. И перечисляют (знали же!) эти вопросы: кадастр, бонитет, кредиты, земельные банки, аренда, службы снабжения, закупок, даже что–то вроде МТС. И необходимости применяться к местным условиям: где–то фермер, а где–то и колхоз–АО.

А что же мешало им раньше сосредоточенно и диалогово обсуждать проблемы? Ответить на этот вопрос можно констатацией факта: прошло не три месяца, а уже три года, а движения нет. То есть где–то в недрах официальных структур работа над Кодексом идет, но журналисты ее на свет божий не выносят, а если им этого и не позволяют, что сами активности в обсуждении проблемы земли в диалоговом варианте не проявляют. Не склонны? Почему?

?И лишь в 2002 г. удалось принять документ, регулирующий часть земельных отношений. И к сожалению, роль СМИ в этом была невелика. А еще законодательно нерешенные проблемы обсуждаются, мягко сказать, вяло.

Продолжение статьи